Горела звонница Новодевичьего монастыря

Вечером 15 марта Интернет «взорвала» новость о том, что в Москве загорелось здание Новодевичьего монастыря. Оказалось, что возгорание произошло в колокольне комплекса.

В Московской епархии предостерегают от участия в помощи заштатному священнику, отказавшемуся подтвердить свою личность и заболевание

В Московской епархии предостерегают от участия в помощи заштатному священнику, отказавшемуся подтвердить свою личность и заболевание
 
Председатель Отдела по благотворительности и социальному служению Московской епархии протоиерей Димитрий Оловянников выразил сомнения в необходимости помощи священнику Филиппу (Жилину), по поводу которого организации и частные лица получают обращения в последнее время.
Соответствующий рапорт председателя был направлен митрополиту Крутицкому и Коломенскому Ювеналию.

В Москве открылась Церковь летающего макаронного монстра

В Москве открылась Церковь летающего макаронного монстра

Религиозная организация Церковь летающего макаронного монстра, знаменитая отрицанием традиционных церковных догм, официально начала свою работу в российской столице.
«В соответствии с Федеральным законом О свободе совести и о религиозных объединениях Русская пастафарианская церковь (РПЦ) 12 июля 2013 года, в святую для пастафарианцев Пятницу, уведомила орган местного самоуправления в городе Москве о создании религиозной группы РПЦ», — сообщает сайт организации.

ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ В РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ

ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ В РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ
Александр Моторин
Римская природа романтизма
Историософия православной державности романтична по сути. На ее основе сложилось духовное движение, стержневое в русском романтизме. В корне слова «романтизм» сосредоточена глубинная сущность этого направления в искусстве: латинское «Рома» (Roma) – название города и государства Рима.
 


РимРим  
В узком смысле слова романтизм – это искусство, зародившееся на рубеже XVIII–XIX веков, однако сами романтики были склонны усматривать истоки своего художественного мировосприятия в эпохе Рождества Христова – в римской («романской») культуре, запечатлевшей трудный и противоречивый переход от язычества к христианству. И подобно тому, как в древнем Риме многие долго упорствовали в язычестве, так и среди новых романтиков, особенно ранних, находилось довольно закоренелых противников христианства. Те же, кто достиг христианского обращения (после «сумерек» новоязыческого гуманизма), были склонны видеть завершение и бесконечное совершенство духовного развития Рима (а соответственно и романтизма) именно в христианском состоянии духа. Так, Фр. Шлегель в «Истории древней и новой литературы» утверждает, что «романтизм означает только оригинально христианскую красоту и поэзию»[1]; и коль скоро христианство – это венец человеческой веры, все лучшее в дохристианской духовности, с подобной точки зрения, было порывом ко Христу, а значит – проблеском романтизма в широком смысле.
 
В русской романтической словесности XIX века в целом повторилось духовное развитие древнего Рима: христианство здесь постепенно возобладало над язычеством – в своем православно-державном, византийско-русском виде. Многие русские романтики в собственных судьбах повторили такое развитие.
На Западе, напротив, в упорной борьбе получило перевес начало языческое. А поскольку языческий Рим был воспроизведением духа более древних держав, то и языческое направление романтизма мало внимания обращало на свое «римское» своеобразие. Путеводной звездой для романтиков-язычников стал не столько Рим, сколько Вавилон как прообраз всемирных имперских притязаний языческой магии. Так наряду с романтизмом стал развиваться некий «вавилонизм».
Историософия Первого и Второго Рима
Уже в первые века по Рождестве Христовом судьба Рима была истолкована христианскими мыслителями в свете библейского пророчества Даниила (2: 31–34) и Второго послания апостола Павла к Солунянам (2: 1–8): и на востоке, и на западе империи Рим воспринимался как четвертое, последнее из указанных в Библии великих царств; оно будет сопротивляться разрушению от антихриста в самом конце света[2]. По выражению псковского старца Филофея (XVI в.), «ромейское царство» уже не заменимо до конца света и «неразрушимо, яко Господь в римскую власть написася»[3], – имеется в виду, что Христос по Рождестве подпал под перепись населения, устроенную императором Августом (разумеется, по Промыслу Божиему). Лишь с концом света земной Рим перейдет в свое вечное состояние, войдя в Новый, Небесный, «Святой Иерусалим» (см.: Откр. 21: 10).
 



Патриарх Никифор I венчает на царство Михаила I Рангаве. Миниатюра из Хроники Иоанна Скилицы. XII в.Патриарх Никифор I венчает на царство Михаила I Рангаве. Миниатюра из Хроники Иоанна Скилицы. XII в.  
Под влиянием таких представлений новая столица империи, основанная святым Константином Великим и названная в его честь Константинополем, то есть «градом Константина», стала именоваться также «Новым Римом»[4]. С IV века это название (Неа Роми – Νέα Ρώμη) закрепляется в постановлениях Вселенских соборов, при сильном противодействии «ветхого» Рима[5]. С этого времени утверждается представление о Риме как духовно-государственном образовании, границы которого могут меняться и столица которого может перемещаться в пределах этих подвижных границ.
 
Духовному укреплению Нового, или Второго, Рима способствовало совпадение его рождения с признанием христианства государственной религией империи: переносом столицы символически выражался отход от язычества, господствовавшего в «ветхом» Риме. Особенно принижался старый Рим распятием Христа при чиновнике Пилате, который, по замечанию старца Филофея, «от латын бяше»[6]. В дальнейшем латинский, католический Рим в православном (греческом и русском) восприятии неразрывно связывался с богопротивным язычеством, а также с поздним иудейством – двумя силами, преследовавшими и распявшими Христа.
Возвышение Константинополя сопровождалось и общим экономическим, культурным усилением Востока империи по сравнению с Западом. Так в истории Рима осуществлялась история всего мира: «ветхий» заменялся «новым». Государственное падение Западного Рима в 476 году совсем ослабило его значение, однако затем, постепенно усиливаясь с течением веков, он вновь стал притязать на свое исключительное священное достоинство[7].
Грекоязычное население Восточного Рима (впоследствии – Византии) именовало себя «ромеями» («римлянами») в отличие от западных «латинян»[8]. В свою очередь и германцы, ставшие опорой возрождавшегося Западного Рима, признавали, что они не настоящие «римляне», но зато и презирали «римлян» Византии[9].
Разрушение «ветхого» Рима в 410 году вестготом Аларихом побудило Августина Блаженного в трактате «О граде Божием» развить символическое понимание города-государства как вечного на небе и переменчивого в своих земных проявлениях. Это учение позволяло и Ветхому, и Новому Риму оправдывать свои властные притязания. Но непосредственные выводы Августина, противопоставившего власть Божию (церковную) власти светской (дьявольской) и указавшего, что первая должна вытеснить вторую, вполне развились на Западе бывшей империи, а не на Востоке, в Византии[10]. На деле это привело на Западе империи к беспрестанной борьбе между Римскими папами и светскими преемниками власти западно-римских императоров, причем в редких случаях между ними достигалось взаимодействие и взаимодополнение, как при Карле Великом, «римском императоре» в 800–814 годах, и Оттоне I, основателе «Священной Римской империи германской нации» (узаконенно существовавшей с 962 по 1806 год).
В ходе борьбы с императорами Западная Римская церковь увлекалась устроением Царства Божиего на земле – делом, с православной точки зрения, греховным, антихристовым. Тем самым латинский Рим еще раз подтвердил в глазах православного Рима свою изначальную и сокровенную сопряженность с иудейством: «…через папизм, иудейский хилиазм мечта о земном граде возродилась в западном христианстве»[11].
Византия стремилась к иному идеалу: к «симфонии» церковной и государственной власти, к их любовному согласию и взаимной поддержке[12]. Обе ветви православной власти не служат созданию вечного священного царства на земле, тем более земного «Царствия Божиего»; они помогают во временной жизни подготовиться к жизни вечной.
Возрождая и разрабатывая римскую символику, романтики католического Запада и православного Востока, естественно, различались в своих предпочтениях: одни возвышали образ Первого, Западного Рима, другие – Второго, Восточного (а в России еще и Третьего – «Московского»).
На Западе Новалис первым ясно заговорил о всеобъемлющем значении Священной Римской империи (в ее «латинском» осмыслении). В рассуждении «Христианство или Европа» (1799) он зовет восстановить утраченный средневековый образ жизни, основанный на римо-католической державности: «То были прекрасные, блестящие времена, тогда Европа еще была христианскою страною… С полным правом мудрый глава Церкви оказывал противодействие наглому развитию человеческих способностей насчет понимания священного характера религии»; протестантское посягновение на имперское достоинство католического Рима – причина всех последующих бедствий: «Этот внутренний разлад, сопровождаемый разрушительными войнами, является замечательным признаком вреда, приносимого культурою, или во всяком случае – временного вреда, сопутствующего известной степени культуры… Мятежники разделили неразделимое, разделили неделимую Церковь… новая, в высшей степени чуждая религии земная наука вторглась в религиозную сферу – философия, пагубное влияние которой с этого времени становится ясным… начала утверждать, что Библия может быть доступна для всех»[13].
Статья Новалиса несколько опередила общее развитие западного романтизма; «ее предполагали напечатать в романтическом журнале “Атенеум” рядом с прямо противоположным ей по направлению “Эпикурейским исповеданием” Шеллинга, затем по совету Гете не напечатали вовсе»; «идеи их друга застигли тогда романтиков врасплох»[14]. Полностью работа Новалиса была напечатана лишь в 1826 году, когда направление, в ней намеченное, возобладало в романтизме. Однако уже во время записи мысли Новалиса звучали злободневно: Священная Римская империя германской нации, основанная Оттоном I в 962 году, законно еще существовала, и даже когда Наполеон I в 1806 году ее упразднил, это лишь обострило «римские» споры в Европе, ведь Наполеон был одержим замыслом собственной всемирной империи наподобие Римской и на коронации в 1804 показательно присвоил себе полномочия папы Римского, включившись тем самым в западный спор светских и церковных владык.
Итальянские романтики, как никто другой, принимали мысли, высказанные Новалисом. Во флорентийском журнале «Антология» в 1831 году было помещено рассуждение о том, как Рим послужил спасению Европы от «рабства и варварства»: «За этой отнюдь не легкой акцией языческого Рима последовала акция Рима христианского, которая стала невероятно важной. В отрезке между падением империи и до начала возрождения вся наиболее прекрасная часть истории совершена Римом. С Евангелием в руках он сделал то, что Иерусалим не сумел и не захотел сделать, имея в руках Десять заповедей. Рим шел вперед, вздымая Ковчег, вокруг которого суждено было объединиться всем современным нациям»[15]. Это рассуждение – прозрачный намек на родственное преемство между иудаизмом и римским католичеством в деле построения всемирного священного царства – земного и в то же время вечного и «божественного».
Романтические поклонники первого Рима находились даже и в России, конечно, исключительно среди немногочисленных окатоличенных дворян. Между ними самым духовно влиятельным был П.Я. Чаадаев. Он, в частности, пытался доказать, что западная идея устроения Царства Божия на земле основана на учении Самого Христа и «что поэтому нам не следует ставить в укор Римской церкви то, что она не встретила препятствий в своих усилиях обеспечить своему главе престиж или опору светского скипетра» (письмо к Е.А. Долгоруковой от 2 марта н. ст. 1850 г.)[[16.
Однако большинство русских, если даже и признавали обаяние древнего западного Рима, то все-таки отрицали его духовное значение, особенно в настоящем и будущем. Так, А.Н. Майков, создатель поэтического цикла «Очерки Рима», писал родным 6 ноября 1842 года (н. ст.), через неделю после своего приезда в Рим: «В Риме я хотел видеть две вещи – развалины древнего мира, покрытые плющом и диким злаком, и развалины католицизма, облеченного во всю роскошь прежнего его величия, обратившегося ныне в одни внешние формы. Я искал и нашел обе эти развалины»[17]. Сходно думали многие русские, несмотря на все очарование Италии: «Развалина материальная, развалина духовная – вот что был Рим в 40-х годах»[18].
Становление русской историософии Третьего Рима
 



ИконаИкона  
Православный романтизм в силу исторических обстоятельств в полной мере расцвел лишь в России. Образ Второго Рима (Константинополя) в русском сознании заменился образом Третьего Рима – Москвы.
 
В 1453 году Византийский Рим был сокрушен исламской Турцией. Падение Константинополя было воспринято на Руси как итог его духовного блуждания по следам Первого Рима – ведь незадолго до падения Византия стала уступать власти католиков (Флорентийская уния 1439 года). И вот Господь, неоднократно и чудесно спасавший Византию в самых безвыходных положениях, теперь, за преступление веры, за неверность отвернулся от нее.
С этого времени Московская Русь окончательно осознает себя Третьим Римом и Римом последним до конца света – в надежде на свою неизменную верность Православию. Вскоре после падения Константинополя Русь завершает освобождение из-под татарского гнета – «оба эти события естественно связываются на Руси, истолковываясь как перемещение центра мировой святости: в то время как в Византии имеет место торжество мусульманства над Православием, в России совершается обратное, то есть торжество Православия над мусульманством»[19].
Первым представления о Третьем Риме отчетливо изложил псковский старец Филофей в посланиях к великому князю Василию III и дьяку Мунехину (1510–1520-е годы): «Стараго убо Рима Церкви падеся неверием аполинариевы ереси, Втораго Рима, Константинова града Церкви, агаряне внуце секирами и оскордъми рассекоша двери. Сиа же ныне Триаго, Новаго Рима, дръжавнаго твоего царствия святая соборная апостольская Церкви, иж в концых вселенныа в православной христианьстей вере во всей поднебесней паче солнца светится… блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царьства снидошас в твое едино, яко два Рима падоша, а Третей стоит, а Четвертому не быти»[20]. Уверяя, что Четвертому Риму не бывать, старец, видимо, учитывает то, как Христос в притче предписывает ухаживать за бесплодной «смоковницей» три года, а потом, если так и не принесет плода, срубить ее (см.: Лк. 13: 7–9). Верные Христу граждане Третьего Рима противостоят на земле приходу антихриста, а по земной смерти переходят в вечный Небесный Иерусалим, напоминает Василию III старец: «Да аще добро устроиши свое царство – будеши сын света и гражданин вышняго Иерусалима»[21].
Старец Филофей указал на главную и по сути духовную причину государственного падения Первого и Второго Рима: измену истинному, то есть православному, христианству. Латинский Рим, по убеждению старца, окончательно изменил Христу в IX веке, совратившись при императоре Карле Великом и затем при папе Формозе в проиудейскую по духу ересь Аполлинария, возникшую в еще IV веке: «…но душа их от диавола пленены быша опреснок ради»[22]. Проиудейский дух ереси Аполлинария и вслед за нею католичества внешне проявился в том, что они таинство Евхаристии стали совершать на пресном, как и при иудейской пасхе, хлебе, в то время как Христос во время Тайной вечери заповедал употреблять квасной хлеб, знаменующий таинственное соединение во Христе Божественной и человеческой природы: «Сего ради Тайная вечеря глаголется, понеже в жидох от 11 до 14 (в дни празднования пасхи. – А.М.) не обретается квасной хлеб в домех»[23]. Между тем без соединения Божественной и человеческой природы во Христе не было бы и таинственного спасения рода человеческого: «…аще плоти человеческиа не приат Спасъ, то и падшаго Адама и всех от него рожденных человекъ плоть не обожися, и, аще ли душа человечскиа не приал господь, то и ныне душа человечскиа не изведены от адскых»[24].
Вслед за латинским Первым Римом по той же причине в XV веке пал и Второй, византийский Рим: «…греческое царство разорися и не созиждется… понеже они предаша православную греческую веру в латынство»[25].
Уверенность Руси в своем «римском» достоинстве стала созревать задолго до старца Филофея, подпитываясь чередой красноречивых «случайностей» и осознанных поступков выдающихся представителей народа. Так, еще прежде, чем святой Владимир Креститель принял из Византии для Руси Православие, отвергнув католичество и все прочие верования, святые просветители Кирилл и Мефодий способствовали созданию священного церковнославянского языка, приняв за его основу речь византийских (солунских) славян, которые сознавали себя истинными «ромеями» («римлянами»)[26]. Так что впоследствии Русь стала основным оплотом славяно-«ромейского» церковного языка. В Херсонесе, где крестился святой Владимир в 988 году, те же святые Кирилл и Мефодий ранее чудесным образом обрели мощи священномученика Климента, папы Римского (I в.), знаменитого ученика и сподвижника апостолов Петра и Павла. Святитель Климент был посвящен апостолом Петром во епископы Рима. И вот этот преемник апостола Петра завершает жизненный путь в Херсонесе (Корсуни), где и начинается Крещение Руси, причем часть мощей святого Климента, обретенных просветителями славян Кириллом и Мефодием, отправляется в Рим, а часть (включая и главу) остается в Херсонесе и потом святой Владимир забирает их в Киев и полагает в Десятинной церкви.
Другой древний источник русского Православия, Новгород, получил первого епископа из Херсонеса, и поскольку Православие еще в апостольские времена пришло в Херсонес благодаря святому Клименту, то и в Новгороде в древнейшие времена был построен храм во имя этого Римского папы, ознаменовавшего своей судьбою перенос на Русь римского первоверховного, «Петровского», апостольского достоинства.
Вскоре Русь связала свое зреющее «римское» сознание и с братом апостола Петра – «первозванным» апостолом Андреем: уже в «Повести временных лет» излагается предание, согласно которому апостол Андрей принес свет Крещения в Киев и Новгород[27].
Если мощи святителя Климента были обретены во времена патриарха Константинопольского Фотия, когда впервые ясно обозначилась пропасть между Западным и Восточным Римом, и если часть мощей попала на Русь, когда эта пропасть углубилась, то ко времени окончательно признанного раскола (1054) в Киеве и Новгороде уже были воздвигнуты храмы Святой Софии – по образцу главного храма Константинополя, в ознаменование духовного преемства, которое в случае падения Православия в одном государстве позволит сохранить веру в другом. «Такие столицы, как Киев, Новгород, Владимир, сознательно создают архитектурные образы второго Рима – Константинополя (прежде всего это Софийские или софийского типа соборы)… Во образ третьего Рима оформляет себя и Москва»[28]. К софийскому виду относятся Успенские соборы: во Владимире, в Москве – так как праздник Успения Богородицы связывался с поклонением Святой Софии, Премудрости Божией.
Обычным явлением были браки, связывавшие русских князей с родами византийских императоров. Н.М. Карамзин отметил знаменательное совпадение: в канун Крещения Руси Владимир Великий взял из Византии в супруги Анну, а в канун падения Второго Рима император Мануил женил своего сына на дочери великого князя Василия Дмитриевича Анне, внучке Дмитрия Донского, положившего начало освобождению России от татар.
То ли Владимир Великий, то ли Владимир Мономах – внук византийского императора Константина Мономаха (по устойчивому преданию, скорее он), получил из Византии знаки императорской власти: «шапку Мономаха» и другие[29]. Есть основание считать, что Ярослав Мудрый был удостоен от византийского императора наименования цезаря (кесаря, царя), когда во всей Европе кроме него таковыми считались правитель Священной Римской империи Конрад и правитель Византии Константин Мономах[30].
Даже враждебная католическая Европа с 1473 года на некоторое время признала Москву единственной законной наследницей власти Восточной Римской империи. Это произошло при заключении брака Ивана III и Софьи Палеолог, последней преемницы престола Византии[31]. Так что когда Иван IV (Грозный), внук Ивана III и Софьи Палеолог, принял по совету митрополита Макария титул «царя», он то тем самым естественным образом применил к жизни учение о «Москве – Третьем Риме», окончательно сложившееся во времена его отца – великого князя Василия.
Учение о Москве (и вообще Руси) как истинном Риме отразилось в преданиях, вроде «Повести о белом клобуке» и «Сказания о князьях Владимирских». Сама стихия родного языка укрепляла народ в осознании вселенского значения Рима именно в его русском проявлении, ведь именно по-славянски «Рим» в обратном чтении звучит как «Мир». Выражение «Рим – весь мир» приписывали на Руси апостолу Павлу, крестителю Рима[32]. Уже в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона (XI в.) Русь, подобно Риму, предстает неким средоточием всего мира: она «ведома и слышима есть всеми четырьми конци земли»[33].
В течение XVII–XVIII веков учение о Третьем Риме развивается, питаясь рядом знаменательных событий. В 1613 году на царство всенародно избирается род Романовых, то есть «Римских», – в переводе коренного латинского значения слова на русский. Примечательно, что первым из этого рода фамилию «Романов» в честь своего деда стал носить Федор Никитич (ставший потом патриархом Филаретом), внук Романа Юрьевича Захарьина, отца Анастасии, жены царя Ивана Грозного. Несомненно, смена родовой фамилии должна была духовно-символически подкрепить справедливые притязания рода Захарьиных на царскую – римско-романскую – власть после пресечения правящего рода Рюриковичей в конце XVI века. И хотя сам Федор Никитич в ходе борьбы за престол был насильно пострижен в монахи, он впоследствии стал патриархом, способствовал избранию первого царя из рода Романовых – своего сына Михаила Федоровича, а затем был соправителем при нем.
В мистическом восприятии предвестием избрания нового царствующего рода стало чудесное открытие мощей святого Антония Римлянина, который в XII веке таинственно прибыл в Новгород из самого Рима, будучи православным и спасаясь от притеснений католиков. Мощи открылись в царствование Федора Иоанновича, последнего царя из рода Рюриковичей, при котором было учреждено и патриаршество на Руси. С патриаршеством глава Русской Церкви стал равночестен, по древним православным правилам, папе Римскому[34].
Русский патриарх принял поставление от патриарха Константинопольского в 1589 году. Православные патриархи признали учение о Москве как Третьем Риме, они признали также особое покровительство Московского патриарха над «апостольским престолом Константина града», как сказано в соборном постановлении первосвятителей[35].
Петр Великий, основывая новую столицу России, сознательно повторил деяние Константина Великого, перенесшего столицу Римской империи; это резко подчеркивалось именем города: Санкт-Петербург – «град святого Петра» – первоверховного апостола, проповедовавшего в Первом Риме и получившего от Самого Христа именование «камень» (см.: Мф. 16: 18; греч. «петра» – «скала, утес, огромный камень»). В облике новой русской столицы изначально подчеркивалась его «каменность», «скальность», многообразно отраженная в художественной литературе.
В условиях сохранения и усиления российской государственности Петербург занимал двойственное положение: с одной стороны, он укреплял образ русского Третьего Рима, отнимая у Первого (латино-католического) глубинный символический устой – связь с именем апостола Петра (и Петр I вполне осуществил свой замысел, провозгласив в 1721 году Россию империей и себя императором); но, с другой стороны, в условиях многовекового навыка восприятия Москвы как Третьего и последнего Рима и в сочетании с частично противоправославным правлением Петра, учреждение новой столицы стало восприниматься в широких слоях населения как создание совершенно нового царства, которое могло быть началом царства антихриста, ведь только ослабление Третьего Рима, Москвы, должно открыть антихристу дорогу к власти.
В замысле Петра I, несомненно, преобладало желание укрепить и возвысить русский Рим. Это доброе зерно развивалось в течение века и в романтическое время принесло богатые плоды. Уже среди сподвижников Петра I в ходу было созвучное «Константинополю» имя новой столицы – «Петрополь»[36]. «Вслед за Константином Великим Петр выбрал время для переноса столицы своего государства через 13 лет после начала правления, в 1703 году (если вести этот отсчет от осени 1689 года, когда закончилась власть царевны Софьи). Петербургские морские укрепления воспроизводили константинопольское местоположение, на что давно указал Н.Г. Устрялов»[37].
Собирая в образе русской столицы признаки Первого и Второго Рима, Петр словно бы указывал, что Россия – это Рим вообще, в его коренной сути. В словесности XIX столетия этот образ русского Рима и восторжествовал после западнических смущений и затемнений, привнесенных с деятельностью того же Петра I. В первой половине века распространяются православно-русско-римские, церковнославянские по духу наименования северной столицы: «Град Петра», «Петров град», «Петроград» и т.д. Они встречаются, например, у Пушкина, у Батюшкова[38]. В том же «Медном всаднике» Пушкина наряду с церковнославянскими названиями столицы встречается и грекообразное «Петрополь».
 


Москва, храм Христа СпасителяМосква, храм Христа Спасителя  
С начала XIX века обе столицы России, старая и новая, срастаются в некое неразрывное двуединство. Сближение происходит, прежде всего, за счет восстановления достоинства Москвы, чему, между прочим, способствовал пожар 1812 года, благодаря которому прежняя столица словно бы воскресла из пепла. Москве помогло и то, что коронация царей, по сохраненному древнему обычаю, совершалась именно в ней. В 1814 году Карамзин воспевает Москву как «державную столицу, / Градов славянских мать-царицу»[39]. Когда же в 1817 году Александр I посетил Москву в связи с обетом 1812 года начать строительство храма Христа Спасителя, Карамзин в «Записке о московских достопамятностях» выразил уже вполне созревшее общественное настроение: «Москва будет всегда истинною столицею России. Там средоточие царства»[40]. А.Н. Муравьев в 1847 году увидел в «многохолмном» Риме некое подобие русской столицы: «Это Москва, но без Кремля, хотя и с Капитолием!»[41].
 
Николай I поддерживал царственное достоинство Москвы с особенным усердием: к общим соображениям и чувствам здесь добавлялись личные, ведь Петербург встретил нового царя мятежом декабристов. Пушкин записал в дневнике 14 декабря 1833 года: «Мне возвращен “Медный всадник” с замечаниями государя…; стихи “И перед младшею столицей / Померкла старая Москва, / Как перед новою царицей / Порфироносная вдова” вымараны»[42].
В том же 1833 году А.И. Полежаев, противостоявший самодержавию и Православию, позволил себе утверждать,
Что эта гордая Москва,
Которой добрая молва
Всегда дарила имя чуда, –
Песку и камней только груда[43].
Однако такие настроения были в то время исключением, а Полежаев провел все зрелые годы жизни в опале.
С новым возвышением Москвы для многих и в Петербурге прояснялся православно-державный, московский облик. Лишь некоторые славянофилы, как К.С. Аксаков, считали, что это «незаконнорожденный город, прижитый с Западной Европой»[44]. Большинство славянофилов, по едкому замечанию западника М.И. Жихарева, «общими принципами петербургского правительства» были «совершенно довольны»[45].
В петербургских повестях Гоголя северная столица предстает местом борьбы с наступающими демоническими, антихристовыми силами[46].
Знаменательно пророчество, услышанное служкой святого Серафима Саровского Н.А. Мотовиловым в 1834 году: «Антихрист родится в России между Петербургом и Москвой, в том великом городе, который по соединении всех племен славянских с Россией будет второй столицей царства Русского и назван будет “Москво-Петроградом”, или “Градом конца”, как именует его Господь Дух Святой, издалече все предусматривающий»[47]. Здесь соединились представления о действительном духовном срастании двух столиц и о том, что русский Рим будет стоять до конца света, а значит и до царства антихриста, которое возникнет перед концом времен. Движимый подобными эсхатологическими предчувствиями, Лермонтов в 1830 году связывает грядущие черные времена человеческой истории с падением русского самодержавия и ослаблением Православия:
Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет…
В тот день явится мощный человек…
И будет все ужасно, мрачно в нем…[48]
В 1871 году граф А.П. Толстой прислал в Оптину Пустынь описание своего сна, в котором запечатлелись настроения многих православных людей первой половины века. В 1840-е годы Толстой сблизился с Гоголем. Во сне Толстого действуют близкие им обоим лица: протоиерей Матвей Константиновский и митрополит Филарет, который изрек слова: «Рим, Троя, Египет, Россия, Библия». Старец Амвросий Оптинский, толкуя эти слова, заметил, что мировые державы терпят Божие наказание за языческие заблуждения и, напротив, процветают во Христовой вере, и вот «если и в России, ради презрения заповедей Божиих… оскудеет благочестие, тогда уже неминуемо должно последовать конечное исполнение того, что сказано в конце Библии, то есть в Апокалипсисе Иоанна Богослова»[49].
Временное и частичное противостояние двух столиц отразилось в русской словесности, придав ей особенный романтический оттенок[50]. Однако определяющей для русских писателей была идея Третьего Рима вне зависимости от того, с каким земным городом он связывался.
В начале XIX века римское достоинство России настолько занимало всех, что его вынуждены были признавать и провозглашать даже такие космополиты, как М.М. Сперанский и Н.М. Карамзин[51]. Со второй половины 1800-х годов учение о римской державности России сказывалось в духовном направлении целых журналов, в том числе «Русского вестника» и даже «Вестника Европы».
Война 1812–1814 годов особо способствовала укреплению русского романтизма. В то время многие поняли, что Отечество снова вынуждено отстаивать свои права на всемирное («римское») достоинство. Известность получили слова Александра I: «Наполеон или я, но вместе мы не сможем царствовать»[52]. А.Н. Майков в «Сказании о 1812 годе» (1876) вспоминает о том, что было известно всем русским: Наполеон верил в свой «чудный жребий / Повелителя вселенной, / Сокрушителя империй», – и только Россия стала помехой «гордому замыслу»[53].
В годы Отечественной войны вспомнили исконную веру в единство Православия, русского народного духа и естественно выросшего на их почве самодержавия. Суть этого учения о родной православной державности Жуковский в 1814 году чеканно выразил в «Молитве русского народа» («Боже! Царя храни!»).
В царствование Николая I, начавшееся знаменательным подавлением прозападного мятежа, была предпринята во многом успешная попытка всемерного развития православно-державной духовности во всех областях народной жизни, включая и художественную словесность, в которой, по древнерусскому обычаю, увидели важную составную государственной жизни.
Символичным стало последовавшее за воцарением Николая I освобождение из ссылки Пушкина – «царя» русской поэзии. Пушкин сразу же и по достоинству оценил государственную мудрость нового императора. Уже в «Стансах» («В надежде славы и добра...»; 1826) поэт предрекает величие грядущего царствования. А вскоре, в стихотворении «Друзьям» (1828), он утверждает, что его предположения о Николае I сбылись:
Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами…[54]
Здесь же Пушкин в лице царя указывает коренной признак православной державности: воинственность, но воинственность не жестокую, не наступательную, а милосердную даже к врагам, охранительную, помогающую всем, кто нуждается в защите от несправедливого насилия, и в этой помощи не показную:
Но не жесток в нем дух державный:
Тому, кого карает явно,
Он втайне милости творит[55].
В зрелые годы поэт, по свидетельству Смирновой-Россет, отрекался от строк, написанных в юношеском заблуждении («И на обломках самовластья / Напишут наши имена»): «Сумасшедшие, разве такая махина, как Россия, может жить без самодержавия?»[56].
Русская романтика окрепла в условиях успешной войны с Турцией 1828–1829 годов. Что важно, победа была одержана над былою победительницей Второго Рима. Еще более благотворным для становления православно-державного духа оказалось мирное сближение с Турцией в 1833 году, когда открылись возможности постепенного включения былых византийских земель в пределы русского влияния: духовного и правительственного.
Именно в 1833 году Жуковский приноровил слова своей «Молитвы русского народа» к музыке А.Ф. Львова, и так возник гимн Российской державы, просуществовавший до отречения Николая II от престола 2 марта 1917 года