Неделя о мытаре и фарисее

Неделя о мытаре и фарисее



В предверии великого поста.




Говоря молитву: «Боже, милостив буди нам, грешным» мы вспоминаем притчу, рассказанную Иисусом Христом, о мытаре и фарисее.

Притча повествует о том, как два человека пришли в храм и молились во время службы. Самая обычная ситуация. Все мы тоже приходим в храм, и каждый из нас молится по-своему, в свою меру: один старается следить за службой; другой просит о чём-то своём; третий мечтает; четвёртый вспоминает; пятый стоит и мучается, думает, когда же служба наконец закончится; шестому вообще непонятно, что здесь происходит. То есть у всех нас разное состояние души и разная степень церковного образования. Так оно было и 100, и 1000 лет назад.

Акция «Евангелие в каждый дом» будет проходить в Севастополе

В крымском Херсонесе, в помещении воскресной школы  Свято-Владимирского собора, прошла пресс-конференция, на которой огласили о начале долгосрочного проекта «Евангелие в каждый дом». Акция организована благочинием города Севастополя при содействии городских властей, представителя Президента РФ в Крымском федеральном округе, и благотворителей из фонда «Православный Крым».

Папа призвал священников уделять больше внимания проповеди Евангелия

Папа призвал священников уделять больше внимания проповеди Евангелия


Папа Римский Франциск в интервью иезуитскому журналу «La Civilta Cattolica» призвал духовенство уделять больше времени встречам с простыми людьми и проповеди Евангелия.


«Мы вынуждены найти новый баланс, иначе даже моральная доктрина Церкви, похоже, рухнет, как карточный домик. Народ Божий хочет пастырей, а не духовенства, действующего как бюрократы или правительственные чиновники», — сказал он.


На пленарной ассамблее Папского совета по социальной коммуникации Папа Франциск призвал священников, монашествующих и мирян активно изучать цифровые технологии, чтобы эффективно использовать их в проповеди христианства современному миру.

О ЕВАНГЕЛЬСКИХ И НЕ ЕВАНГЕЛЬСКИХ ГРЕШНИКАХ

 О ЕВАНГЕЛЬСКИХ И НЕ ЕВАНГЕЛЬСКИХ ГРЕШНИКАХ 

      Когда смотришь на евангельских грешников, слушаешь их слова и видишь их поступки, невольно думаешь, какие эти грешники, в сущности, хорошие люди по сравнению с нами, с людьми нашей эпохи. 
      Вот, разъяренная нарушением заповеди Божьей, толпа подходит к Спасителю. Она влечет женщину, «взятую в прелюбодеянии», и готова ее за это побить камнями… Как благоговейно эта толпа выслушивает мудрый и кроткий ответ Спасителя на свой вопрос, и как сильно, живо говорит в это время совесть человеческая в каждом из этой толпы… Разве нечто такое возможно теперь? Безмолвные, обличаемые внутренним судом совести, эти грешники рассеиваются… Разве это могло бы произойти теперь? Трудно, во первых, предположить, что люди наших лет, столь искренне и так религиозно стали бы возмущаться прелюбодеянием; этот грех теперь приукрашен, обвит всеми бумажными лентами литературы, театра, фильма. Это область бесчисленных подражаний, особого тщеславия и своей героики. Разве возможно сейчас проявление такого религиозного отношения к греху, как у этой еврейской и языческой иерусалимской толпы? Трудно себе представить, чтобы люди в каком-либо социальном современном коллективе могли так огненно ревновать об исполнении Божьего закона и так божественно глубоко стыдиться при обличения тихого и кроткого голоса духовного Учителя… Смотрите, как начали все эти люди, один за другим, уходить «обличаемые совестью» своей! Не многие общественные обвинители ближнего могли бы сейчас проявить такую нравственную чуткость. 

СЕРЕН КЬЕРКЕГОР. ЕВАНГЕЛИЕ СТРАДАНИЙ

СЕРЕН КЬЕРКЕГОР. ЕВАНГЕЛИЕ СТРАДАНИЙ
I. Молитва
Ты, Кто некогда Сам бродил по земле, оставляя следы, по которым обязаны следовать мы; Ты, Кто ныне с Небес смотришь вниз на каждого путешественника, подкрепляешь утомлённого, ободряешь унывающего, возвращаешь на путь заблудшего, успокаиваешь того, кто сражается: Ты, Кто ещё раз в конце времён должен вновь придти для того, чтобы судить каждого, следовал ли он Тебе: Бог наш и наш Спаситель, да станет всегда очам нашей души явлен Твой образ, рассеивающий туман; укрепи нас, чтоб лишь на него нам взирать неизменно, чтобы мы, уподобясь Тебе и последовав за Тобою, сумели найти благой путь к Твоему суду, — ведь на то и рождается любой человек, чтобы предстать пред судом Твоим, о, но еще на то, чтобы обрести Тобою вечное блаженство в ином мире с Тобой. Аминь.

Лк 14: 27: Кто не несет креста собственного и идет за Мною, не может быть Моим учеником.

Когда смелый воин храбро пробивается вперёд, подставив грудь всем стрелам врага, а спиной закрывая своего денщика, следующего за ним сзади: разрешено ли сказать тогда, что этот денщик следует за ним?

Когда любящая супруга в человеке, которого она любит больше всего, что есть в мире, в собственном муже видит прекрасный пример того, чего она желала бы достичь в жизни, и вот она по-женски( ведь женщина всё же была взята из бока мужчины) идёт с ним бок о бок, во всём делая упор на него: можно ли сказать тогда, что эта жена следует за собственным мужем?

Когда бесстрашный учитель стоит спокойно на площади, окружённый бесславящими его, преследуемый завистью; когда все нападки нацелены лишь на него, а его приверженец, согласный с ним, никогда нигде не даёт о себе знать: разрешено ли сказать тогда, что этот сторонник следует за ним? Когда курочка видит приближающегося врага и простирает крылья, чтобы упрятать цыплят, идущих следом за ней: можно ли сказать тогда, что эти цыплята следуют за курицей? Нет, этого тут не скажешь; отношение должно для этого стать другим.

Отважный воин обязан отойти в сторону, чтобы теперь иметь возможность узреть, последует ли за ним его денщик — последует ли за ним в настоящей опасности, когда все стрелы целят в его грудь; или же он трусливо покажет опасности спину и, лишившись охраны со стороны смелого, сам потеряет смелость. Благородный муж; ах, он должен отступить в сторону, отойти от неё в мир иной, чтобы теперь могло открыться, последует ли за ним его печальная вдова, лишившись его поддержки; или же она, утратив эту помощь, забудет и его пример.

Бесстрашный учитель должен скрыться, или его обязана укрыть могила, чтобы теперь можно было созидать, последует ли за ним его сторонник, выстоит ли он на площади, окружённый поносящими его, преследуемый завистью; или же он в активный жизни с позором отступит с этого места, потому что нет уже вблизи учителя, который, умерев, покинул это место с честью. — Следовать за кем-то значит идти тем же путём, каким шёл тот, за кем ты следуешь; тем самым это означает, что ты не наблюдаешь уже перед собой спину того, за кем следуешь.

Потому-то так как и Христос должен был сперва уйти, умереть, чтобы тогда смогло обнаружиться, последуют ли за Ним ученики. С тех пор прошло уже много-много веков, но всё же это неизменно происходит так и поныне. Ведь есть время, когда Иисус почти ощутимо идёт рядом с ребёнком, идёт перед ним; но опосля приходит и время, когда Он удаляется и перестаёт быть зрим глазами воображения, чтобы теперь в серьёзности решения могло открыться, последует ли взрослый за Ним.

Когда ребёнку позволяют держаться за материнскую юбку: разрешено ли тогда сказать, что ребёнок идёт тем же путём, каким идёт мама? Нет, так, конечно, не скажешь. Ребёнок должен сперва научиться бродить — самостоятельно, в одиночку, — прежде чем он сможет идти тем же путём, каким идёт мама, и так, как она идёт. И когда ребёнок учится самостоятельно ходить, что необходимо делать матери? Ей нужно исчезнуть из виду.

Мы ведь отлично знаем, что её нежность к ребёнку остаётся всё той же, остаётся неизменной и даже, пожалуй, растет в то время, когда ребёнок учится самостоятельно ходить; но ребёнок может, пожалуй, не всегда это понимать. Но так же как ребёнок обязан научиться самостоятельно ходить, так и, духовно понимая, перед тем, кто делается чьим-то последователем, стоит задача научиться ходить без помощи других, одному.

Как удивительно! Полушутя и всегда с улыбкой мы говорим о беспокойстве ребёнка, когда ему приходится обучаться ходить одному, не держась за материнскую юбку; и однако в языке нет, возможно, более сильного или более трогающего или более верного выражения для глубочайшей уныния и страдания, чем это: идти одному, идти в полном одиночестве. Мы так как прекрасно знаем, что на Небесах забота о человеке остаётся постоянной и даже, если такое возможно, там ещё больше пекутся о нём в это совершенное опасностей время; однако человек может, пожалуй, обучаясь, не всегда это понимать.

Следовать за кем-то означает тем самым идти одному, идти в одиночку тем маршрутом, каким шёл учитель; не иметь рядом с собой никого, с кем ты мог бы посоветоваться; существовать должным самому выбирать; тщетно кричать, как тщетно орет ребёнок, ведь мать не смеет помочь ему видимым образом; безуспешно отчаиваться, ведь тебе никто и не может помочь, и Небо не смеет посодействовать тебе видимым образом. Но невидимая помощь как раз и состоит в том, что тебя изучают идти в одиночку; ведь этим тебя учат владеть свой дух в подобии с расположением духа учителя, а этого не узреешь глазами.

Идти одному! Да, нет, вовсе нет человека, который мог бы свершить за тебя выбор или дать тебе в последнем и решающем значении указание там, где дело идёт о единственно важном, дать тебе решающее распоряжение там, где дело идёт о твоём блаженстве; и даже если бы было немало желающих это сделать, тебе это пошло бы только во вред. Вотан! Ведь если ты уже сделал выбор, ты найдёшь себе спутника, но в решающее миг — и всякий раз здесь есть смертельная опасность — ты оказываешься один.

Никто, никто не слышит твоей вкрадчивой просьбы и не подмечает твоего бурного сетования — и всё же на Небесах нет недостатка в помощи и в попечении о тебе; но эта содействие невидима и состоит как раз в том, что тебя учат идти в одиночку. Эта содействие приходит не извне, как когда тебя берут за руку; она не поддерживает тебя, как обожающий человек поддерживает больного; она не влечёт тебя силой обратно, когда ты сбился с пути. Нет, если ты покоряешься совершенно, отсекаешь всю свою волю, проявляешь глубочайшую верность всем сердцем и всем умом: тогда незримым образом прибывает помощь; но ты, поступая так, как раз идёшь в одиночку.

Невозможно увидеть мощный инстинкт, которым руководствуется птица в своём долгом пути; инстинкт не летит вперёд, а птаха за ним; все выглядит так, словно птица сама находит путь: так скрыт от глаз и учитель, а можно видеть только последователя, который уподобляется ему, и всё это смотрится так, словно последователь сам находит путь, — выглядит так, покуда это настоящий последователь, который идёт в одиночку тем же путём.

Вот что такое за кем-то следовать. Но последовать за Христом означает взять свой крест или, как произнесено в прочитанном нами тексте: нести свой крест. Нести собственный крест означает отвергаться себя; Христос разъясняет это, разговаривая: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и бери крест свой, и следуй за Мною( Мф 16: 24). Это и есть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божиим, не уважал хищением быть равным Богу; но смирил Себя, быв покорен даже до смерти, и смерти крестной( Флп 2: 8).

Такой дан нам образ, таковым должен быть и последователь, несмотря на то, что самоотвержение — это долгий и трудный труд, что нужно брать тяжкий крест, нести тяжелый крест — крест, который, согласно данному образу, необходимо нести в послушании до самой смерти, так что последователь даже ежели и не умрёт на кресте, то всё же уподобится этому образу тем, что умрёт, “неся крест”. Отдельный неплохой поступок, отдельное великодушное решение не есть ещё самоотвержение. Ах, в мире поэтому, вероятно, учат, будто это — самоотвержение, что даже этот вариант оказывается столь редким, что на него смотрят с удивлением. Но христианство обучает иначе.

Христос не сказал ведь богатому юноше: “Если желаешь быть совершенным, то продай всё своё имение и раздай нищим”. Многим, возможно, даже один только этот призыв покажется чрезмерным и странноватым; многие, вероятно, вовсе не восхитились бы этим юношей, ежели бы он так поступил, но посмеялись бы над ним как над чудаком или пожалели бы как больного. Однако Иисус говорит иначе, Он говорит: пойди, продай всё, что имеешь, и пораздавай это нищим, и приходи, последуй за Мною, взяв крест( Мк 10: 21).

Таким образом, реализовать всё своё имение и раздать нищим ещё не значит взять крест, это — наиболее большее — начало, хорошее начало для того, чтобы потом взять крест и последовать за Христом. Раздать всё нищим — это 1-ое, это — если язык допускает здесь прости-тельное остроумие — значит взвалить на себя крест; за этим же следует непрестанное расширение: нести свой крест. Это несение креста должно обладать место ежедневно, а не как исключение один только раз; и оно никак, никоим образом невозможно без того, чтобы последователь был готов оставить всё, отвергаясь себя.

По сути совсем безразлично, является ли то, в чём он не хочет отвергнуться себя, чем-то, как говорится, незначимым, или же это нечто большое, ведь и незначительное становится бесконечно весомым как вина, когда оно расходится с самоотвержением. Был, возможно, человек, который, веря приобрести этим высшее в полноте, с готовностью сделал то, что не сделал богатый юноша, но который, однако, не стал последователем Христа, поэтому что он остался стоять, “оглянулся назад” — после своего большого подвига; или же он пошёл вперёд, но не стал последователем Христа поэтому, что думал, будто совершил нечто столь великое, что незначимые вещи уже не могут на это повлиять.

Ах, откуда же происходит то, что труднее только отвергнуться себя в незначительных вещах? Не оттого ли, что самолюбие, имеющее некоторый благородный вид, тоже по-видимому способно к самоотвержению в чём-то огромном, но чем меньше, чем незначительнее, чем мизернее то, в чём нужно отвергнуться себя, тем обиднее это для самолюбия, потому что когда стоит такая задача, у самолюбивого сходу же улетучиваются его собственные и чужие высокопарные представления; но тем смиреннее потому будет самоотвержение в этом случае.

Откуда же происходит то, что сложнее всего отвергнуться себя, когда живёшь один, как будто в берлоге? Не оттого ли, что самолюбие, имеющее некий благородный вид, также по-видимому способно отвергнуться себя — когда на это с изумлением глядят многие. Но поскольку не важно, каково то различное, в чём единичный человек в собственной определённой ситуации отвергается себя, постольку нищий может непременно в такой же мере отвергнуться себя, что и король: настолько не принципиально, каково то различное, в чём дано человеку отвергнуться себя.

И это тяжелый и обременительный труд. Ведь труд этот заключается, возможно, лишь в том, чтобы сбросить с себя всякое бремя, и поэтому он мог бы показаться лёгким; однако вся трудность в том, что нужно сбросить те наиболее бремена, которые самолюбие столь охотно желает идти — столь охотно, что самолюбию уже очень трудно бывает взять в толк, что это именно бремена.

Итак, следовать за Христом означает отвергаться себя и значит идти тем же путём, каким шёл Христос, принявший смиренный образ роба, нуждающийся, отверженный, осмеянный, не любящий мира и не любимый им. И это значит тем самым идти одному, ведь тот, кто самоотверженно отрекается от решетка и от всего, что в мире, отрекается от всех отношений, которые могли бы очаровывать и соблазнять его, “так что он не идёт ни на поле своё, ни на торговлю, ни на женитьбу”; тот, кто, ежели становится нужно, конечно не меньше, чем прежде, любит отца и мама, сестру и брата, но любит Христа настолько, что о нём можно заявить, что он ненавидит их: он идёт ведь один, один в целом мире

ii. Евангелие от Матфея 11: 30: Иго Мое добро, и бремя Мое легко

Иго Мое благо. Если ты, как говорится, счастливчик, а поточнее, если при этом ты к тому же и легкомыслен, — ты можешь, конечно, бродить, задрав нос и выпятив грудь колесом. Но если человек влачит иго мучения, сгибаясь под его тяжестью, и при этом не знает ничего иного, не считая того чтобы изнемогать под тяжестью этого ига, он ходит тогда, понурив голову, онемев в бездумной уничтоженности. Бездумной; да, так как ошибка состоит как раз в том, что ему недостаёт одной-единственной мысли, которая дозволила бы ему по меньшей мере приподнять это иго. Для этого достаточно одной лишь мысли; если она и всегда нужна, то здесь особенно — чтоб человек отличался от животного.

Потому прекрасно и возвышенно звучит словечко одного благородного человека, когда он, говоря о земной борьбе, просит лишь одного: дайте мне великую мысль. И можно отыскать много прекрасных и драгоценных мыслей, которые даже ежели и не могут сделать иго лёгким, всё же помогают его понести; это может существовать мысль о лучших временах, на которые возлагаешь надежду, мысль о человеке, которого обожаешь или которым восхищаешься, мысль о долге перед другим или перед самим собой. Но тем не наименее по большому счёту есть лишь одна, одна-единственная мысль, которая всё тут решает, одна только мысль, благодаря которой религия превращает тяжкое иго в лёгкое: мысль о том, что всё это во благо, что тяжкое мучение идёт во благо тебе.

Веруй, что иго во благо тебе. Это благое иго имеется иго Христово. Но каково тогда это иго? Да, оно может быть крайне разным, но только то иго — Христово, о котором страдающий верит, что оно во благо ему. Тем самым, рассуждая по-человечески, не прибавляется никаких новейших страданий, но и из прежних тоже не убавляется ничего; то есть всё остаётся постоянным; и всё же тем самым дана эта великая мысль, эта точка опоры вне Земли: религия.

Это не изобретение мирского ума, не плод его мелочной и болтливой деловитости, без конца рассуждающей о полезности и благе: нет, это немногословная вера, которая верит в благое. Можно, воспользовавшись мирским умом, ползти по миру, уклониться от многих проблем, от некоторых отбрехаться, для некоторых найти средство, позволяющее их позволить; но всё это так же далеко отстоит от веры, как от того, чтобы двигать горы.

Когда религия держится благого и движет гору, тогда радость веры настолько велика, что иго поистине легко. Именно представление о том, насколько тяжко то, что однако удаётся сделать с помощью веры, делает иго лёгким. Когда кто-либо поднимает перо, он говорит: это легко; но когда кто-то идет к огромному весу, и, видя его, отчаивается в своих собственных мощах, но всё же берётся за него, и вот ему удаётся поднять этот вес: тогда его обхватывает такая радость, что он, радостно удивляясь этому чуду, восклицает: это просто.

Проявляет ли он тем самым легкомыслие; забывает ли он, что прежде отчаивался в собственных силах; ставит ли он тем самым помощь Небес ни во что? — о, нет, он говорит так конкретно с блаженным удивлением веры. Если девушка имеет по-женски одно-единственное хотение, но, увы, похороненное в безнадёжности, тогда она может сказать: это невозможно. Это выражение может означать, что она становится безразличной, что она хочет уснуть и запамятовать это желание, хочет забыться во сне; это может означать, что она уже не желает погребать это желание в безнадёжности, но хочет в безнадёжности его забыть.

Если же она, против, по-женски всею душой удерживается от того, чтобы полагаться на исполнение этого желания, и вот оно исполняется: тогда ведь она как раз в этот веселый день восклицает: это невозможно; она тогда противится достоверному сиим радостнейшим приветствием блаженного удивления: это невозможно; и может войти весьма много времени, прежде чем она сумеет убедить своё сердечко сказать: это так и есть, — потому что ей несказанно дороже каждый день поздравить достоверное этим словом: это невозможно!

Проявляет ли она легкомыслие, так шутливо отвращая достоверное; проявляет ли она неблагодарность, не ценя его? Нет, она признательна, ведь благодарность состоит как раз в том, чтобы всякий день встречать достоверное с удивлением; она смиренна и спокойно верует. Её удивление — это удивление веры, и, продолжая удивляться, она являет себя преданной той Силе, Которая невозможное делает возможным.

Смотри, глупые девы — это образ неверного ожидания; но давайте немного изменим притчу. Итак, вот 5 дев, которые держали светильники ожидания горящими и вошли с женихом, — ежели бы эти девы сразу же, как только затворились бы двери, сказали: сейчас дело сделано и всё окончательно решено: разве тогда не руководствовалось бы в определённом смысле сказать, что их светильники теперь погасли? Но религия держит светильник горящим; когда предлежит ожидание, она до крайнего держит светильник горящим; и когда ожидаемое наступает, она владеет светильник горящим и никогда не забывает о том, что это было невозможно.

Тот же, кто в нетерпении выискал в своём бремени только тяжесть, когда оно было тягостным, — он, если бремя станет вдруг лёгким, снова окажется сам собою, окажется фальсификатором, ничтожным фальсификатором, который якобы может теперь легко взять в толк то, чего понять он как раз ни в коей мере не сможет.

Однако выполнения ожидаемого нужно ждать, а того, чтобы страдание вульгарно тебе во благо, не нужно ждать — если ты не притязаешь узреть это( что есть несовершенство), но желаешь верить: тогда ты сразу же веришь в благотворность страдания. Потому и вера в то, что тяжкое страдание уже сейчас благотворно, это нечто гораздо более совершенное, нежели ожидание счастливого финала. Ведь счастливый исход может и не последовать, но верующий верует, что страдание уже теперь для него благотворно: так что оно не может никак очутиться неблаготворным, раз оно уже теперь таково.

Верующий по-человечески понимает, сколь тяжело страдание, но удивлением веры удивляясь тому, что оно для него благотворно, произносит божественно: оно легко. Он говорит по-человечески: это невозможно, но он говорит снова же с удивлением веры о том, что это ему во благо, чего он по-человечески не способен взять в толк

Бремя Мое легко. В чём состоит кротость, если не в том, чтобы идти тяжкое бремя легко, также как нетерпение и угрюмость — в том, чтоб тяготиться и лёгким бременем.

Научитесь от Меня, ибо Я кроток и спокоен сердцем( Мф 11: 29). Да, Христос был кроток. Если бы Он не был кротким, то Он ведь не был бы Тем, Кем Он, как Он Сам свидетельствует, был; но ежели бы Он не был кротким, тогда Он и не страдал бы так много, тогда мир сам содрогнулся бы от той несправедливости, которая творилась супротив Него, но Его кротость покрывала вину мира. Он не заявлял о Своей правоте, Он не ссылался на Свою невиновность, Он не заявлял о том, сколь сильно они погрешали против Него, ни единым одним словом Он не привлекает внимания к их вопиющей к Небу вине; даже в крайнее мгновение Он говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что делают.

Разве тут Его кротость не покрывает их вины, которая как будто становится намного-намного не в такой мере, чем она есть, благодаря тому, что Он так говорит о ней; хотя в другом значении их вина становится ещё страшнее оттого, что грешат они против Кроткого. Когда Пётр трижды отрёкся от Него и Иисус только кротко на него посмотрел: разве не покрыла эта безропотность вину Петра и не сделала её чем-то гораздо меньшим!

Послушай лишь, что язык воскликнул бы об этом: отречься от своего Господа трижды в миг, когда Он предан, когда Он во власти врагов, когда над Ним насмехаются и издеваются! Ты содрогаешься, слыша эти слова, привлекающие твоё интерес к тому, как поступил Пётр, — слова, которые даже не обрисовывают, а просто называют содеянное им. Кротость Христа, напротив, не завлекает ничей взгляд к тому, сколь глубоко было Петрово падение.

Итак, мы произнесли о том, как христианин легко несёт тяжкое бремя; о том, что он, как и прочие люди, не избавлен от бремени, но так как он христианин, он несёт своё бремя легко. Если кто и несёт благое иго и, будучи тяжело обременён, несёт лёгкое бремя, то только христианин!

Но когда Иисус говорит о лёгком бремени, когда Он говорит: Моё бремя, тогда можно подумать, что есть какое-то особое бремя, которое Он ложит на тех, кто следует за Ним. Он дал им нести легко обычные для людей бремена, но имеется у христиан и некое особое лёгкое бремя. Каково же оно? Но сначала давайте спросим о том, какое из всех остальных бремён наиболее тяжёлое? Вероятно, это сознание греха, о чём, впрочем, мы не будем тут спорить. Но Тот, Кто разрешает от сознания греха, даруя вместо него рассудок, что ты прощён: Он разрешает ведь от тяжкого бремени и вместо него дарит лёгкое.

Однако разве же это бремя, пусть даже оно и наречено лёгким? Да, если кто не желает понимать, что быть прощённым — это также бремя, пусть и лёгкое бремя, то он принимает прощение всуе. Прощение не обязано быть заслужено, и потому оно не тяжко; но его не следует и принимать как будто сущий пустяк: не настолько оно и легко. Прощение не требует себе заслуги, так что оно не является дорогостоящим; оно не требует себе награды, но оно не должно и приписываться в ничто: ведь слишком дорогой ценой оно куплено.

Смотри, и тут нужна кротость для того, чтобы верить, чтобы идти лёгкое бремя прощения, чтобы нести радость помилования. Плоти и крови может казаться трудным нести это лёгкое угнетение; но если становится трудно нести его, то дело здесь в строптивом уклонении верить; если же это бремя, напротив, становится столь лёгким, что его уже и совсем нельзя назвать бременем, значит, оно было принято беззаботно, принято всуе.

Прощение, примирение с Богом — это бремя, которое просто нести, однако оно легко только для кротости, ведь для плоти и крови это тяжелейшее угнетение, ещё тяжелее, чем сознание греха, это бремя весьма досаждающее. Поэтому так же, как христиане постоянно должны узнаваться по кротости, так и всё сущностно христианское таково, что в него разрешено верить только в кротости. Всякий перегиб как в сторону мрачности, так и в сторону легкомыслия, это преданный признак того, что веры здесь на самом деле нет.

Ведь Иисус пришёл в мир не для того чтобы сделать жизнь лёгкой в том значении, как это понимает легкомысленный, и не для того чтобы сделать её трудной в том значении, как понимает это мрачный, но для того чтобы возложить на верующих это лёгкое угнетение. Легкомысленный желает, чтобы забыто было всё, его вера тщетна; сумрачный желает, чтобы ничто не было забыто, его вера тщетна. Но тот, кто верит, верит, что всё забыто, но так, что он несёт одно лёгкое бремя — так как разве не несёт он воспоминание о том, что ему всё это прощено!

Легкомысленный желает запамятовать даже и это воспоминание, желает, чтобы всё было прощено и позабыто. Но вера говорит: всё забыто, помни, что это тебе прощено. Ведь разрешено забыть по-разному; можно забыть, потому что теперь уже размышляешь о чём-то другом; можно забыть бездумно и легкомысленно; разрешено полагать, будто тебе всё забыто, потому что ты сам всё забыл; но нескончаемая справедливость может и желает забыть одним только образом: прощая, — но так как при этом верующий должен как раз не забыть, а напротив, помнить, что ему это прощено.

Мрачный не хочет забывать, он не желает помнить, что ему это прощено; он будет помнить вину: поэтому он не способен верить. Но с прощения в верующем должна ведь завязаться новая жизнь, так что прощение поэтому никак не может существовать забыто. Здесь детоводителем ко Христу служит уже не закон, но Христово амнистия, этот кроткий детоводитель, который не смеет напомнить о том, что позабыто, и всё же смеет постольку, поскольку говорит: не забудь лишь о том, что тебе это прощено. Это не элементарно забыто, но это забыто в прощении. Всякий раз, когда ты вспоминаешь амнистия, это забыто, но когда ты забываешь прощение, это не забыто, и тогда ты растерял прощение

iii

…о Господе Иисусе Христе сказано, что хотя Он и Сын, но страданиями научился послушанию( Евр 5: 8). И именно на этом слове мы остановимся, думая над тем, что даже если никакой человек по природе не может алкать страданий, всё же радостно, что школа страданий готовит к вечности.

Люди очень желают что-нибудь изучать, они охотно изучат что-то, что несомненно поможет им чем-то стать, изучат что-то, от чего они получат выгоду, или изучат нечто такое, зная что, они смогут сказать, что зная это, они почти все знают. Но когда дело идёт о том, чтобы узнать самого себя с поддержкой страданий, тогда они теряют мужество или способность воспринимать, тогда они, как они полагают, легко видят, что затруднительность этого дела несоизмеримо больше, чем тот доход, который оно способно им принести.

Ах, пожалуй, стоит заявить, что прежде чем что-нибудь изучать, всякому человеку нужно перво-наперво узнать, что является главным, чему стоит учиться. И таким первейшим, базовым, лежащим в основе всего прочего образованием является образование, которое приобретается с поддержкой страданий, — образование, которое люди в последнюю очередь хотят приобрести.

Он страданиями научился послушанию. Если ты, мой слушатель, вообразишь себе совсем ничем не выдающегося человека, который живёт себе на окраине, чьи возможности весьма ограничены — не правда ли, мир о нём скажет: чему, мол, он способен выучиться? И всё же, всё же есть одно, чему он способен научиться, он способен выучиться послушанию; и даже если бы он был ещё более ограниченным, чем он есть, всё же, всё же имеется одно, чему он способен научиться, он способен научиться повиновению.

Но почему же так трудно научиться послушанию? Пожалуй, потому, что для этого сначала необходимо понять, что послушание поистине достойно того, чтоб ему учиться; что послушание, вовсе не будучи тем, чем его поспешно полагают: утратой времени, — как раз является залогом вечности. Почему в это так трудно веровать? “Потому что так трудно слушаться”. Но почему же так трудно научиться подчиняться? Потому что сперва необходимо понять, что послушание всегда благородно того, чтобы ему учиться.

Все те познания, которые выступают в объединении с любопытством, с любознательностью, с природной одарённостью, с эгоистичной страстью, — все эти знания, которые естественный человек сразу же находит достойными такого, чтобы им учиться, они в то же время в основе своей и по существу комфортно приспособлены к тому, чтобы им учиться, и к тому же они от начала и до конца отвечают человечной обучаемости.

Итак, люди выказывают готовность, когда дело идёт о том, чтоб учиться для чего-то, но когда дело идёт о том, чтобы обучаться чему-то с помощью страданий, тогда это оказывается так тяжело, тогда не помогает и обучаемость, но, с другой стороны, это не заказано никому, даже тем, кто проверяет весьма большой недостаток обучаемости. Самому малому, самому обычному, самому неспособному человеку, которому отказывают все прочие учителя, Небо никак не даёт отказа, он может учиться страданию в той же полноте, как любой другой.

Ты, мой слушатель, начал с того, что вообразил себе самого обычного, самого ничем не выдающегося человека; а теперь подумай о том, что Тот, о Ком Священное Писание произносит, что Он страданиями научился послушанию, это был Тот, Кто был от вечности у Отца, это был Тот, Кто пришёл в отрицание времён, это был Тот, Кем свершилось начатое Отцом, Кто завершил сотворение решетка и обновил его образ.

И Священное Писание говорит здесь о Нём как будто о самом ничего не значащем человеке, оно ничего не говорит о том, Кто Он был, о том, каковой Он был, о том, что Он мог, о том, что Он исполнил, здесь не говорится ничего о Его деле, превышающем любую человеческую мысль, говорится только: Он страданиями научился повиновению! Ах, Он, Кто знал всё, Чья мысль всё обнимает, Он, Кто поэтому не нуждался в том, чтобы кое-что узнать, потому что не существует ничего такого, чего бы Он не знал: Он мучениями научился послушанию.

Христос научился послушанию; ведь желая Его воля от вечности была в согласии с волей Отца, желая Его свободное решение было и волей Отца, но когда Он пришёл в отрицание времён, тогда Он страданиями научился послушанию; ведь Он мучился, когда Он пришел к своим, и свои Его не приняли, когда Он принял кроткий образ раба и нёс вечный замысел Божий, тогда как Его стиль была как будто бы тщетной; когда Он, Единственный, в Ком есть избавление, был словно лишним в мире; когда Он ничего, ничего не осуществил в угоду миру, когда никто Его не ценил или даже, что ещё труднее, когда Он был предметом жалкого любопытства, которое заигрывало с Ним.

О, даже когда зло взошло против Него в диком возмущении, терзая Его, Святого, вплоть до Его погибели: разве не жутко то, что и тогда Он был предметом любопытства, что тогда Спаситель решетка ничего не в силах был сделать в заблудшем мире, кроме такого, чтобы собирать вокруг Себя праздных зевак, так что ремесленник оставлял свою работу, чтоб посмотреть на Него, и купец выбегал из своей лавки, и даже шарашащий человек с любопытствующим видом следил за Ним мимоходом.

Разве же уксус был для Святого наиболее кислым питьём, чем бездумное внимание зевак и отвратительный энтузиазм любопытных, — и это при том, что Он — Истина! Дерзость греха против Святого не была настолько горька, как то, что Он был предметом праздного любопытства! — Да, Он страданиями научился повиновению; Он страдал, когда Он, Благословенный, был словно проклятым для каждого, кто приближался к Нему, и для всякого, кто Его избегал; когда Он был пыткой для современности и пыткой для тех немногих, какие любили Его, ведь им пришлось быть с Ним в Его самом страшном решении; когда Он обязан был для Матери стать оружием, прошедшим Её душу, а для учеников начинать распятой Любовью; пыткой для нерешительных, которые, возможно, внутренне в сокровенных желаниях, соображали истину Его слов, но не отваживались присоединиться к Нему, и потому в их душе оставалось нажимало, в их внутреннем был раздор — мучительный знак того, что они были Его современниками; пыткой для злобных, потому что Он Своей чистотой и святостью неизбежно делал явными помышления их сердец, делал их виновнее, чем когда бы то ни было.

О, тяжелое страдание: для того, чтобы быть Спасителем мира, Ему довелось быть камнем преткновения! — Он страданиями научился послушанию; Он мучился, когда Он, хотя Он Сам искал этого, но как будто вынужден был находить презренного всеми общества мытарей и грешников, когда никто не смел сознаться, что Его знает, когда любопытный критически качал головой, надменный говорил: глупец, а сострадающий, жалея Его, пожимал плечами; когда, видя Его, брезгливый смотрел на Него с осуждением, а трусливый уползал в сторонку; когда авторитетный избегал Его, чтобы о нём не подумали дурно, и даже в отношении наилучших к Нему было двоедушие, ведь они боялись подвергнуться очень сильным лишениям; когда тот, кто вовремя отошёл от Него, считал, что ему повезло, и никто не думал иметь какой-либо долг перед Ним, но все считали, что всё позволено в качестве самозащиты против Него; когда даже возлюбленный Им ученик отрёкся от Него.

Он страданиями научился послушанию; Он мучился, когда Пилат сказал: Се, Человек!.. Не дико возмущённая, не ослеплённая в собственном неистовстве толпа с ненавистью кричит ему это; нет, здесь облачённый в пурпур авторитетный человек говорит так, сострадая Ему. Иуда продал Его за тридцать сребреников, но Пилат желал продать Его ещё дешевле, выдав Его за убогого человека, сделав Его в очах неистовой толпы лишь жалким предметом для сострадания.

Когда человек мучается и в страдании готов учиться, он постоянно узнаёт нечто только о себе самом и своём отношении к Богу, откуда делается ясно, что учат его для вечности. Ах, человек, страдая, пожалуй узнаёт почти все и о мире, о том, сколь он лжив и неверен, и много тому аналогичного, но все эти знания остаются за рамками того, чему он должен выучиться в школе страдания. Нет, так же, как говорят, что ребёнка следует отучать о груди, когда он уже вырос и не должен оставаться одним целым с матерью, так и человек в глубочайшем значении должен быть с помощью страданий отучен от мира и от такого, что в мире, отучен это любить и из-за этого огорчаться, для такого, чтобы проходить эту учёбу для вечности.

Поэтому в школе мучения учат умиранию, в ней дают тихие уроки умирания — в данной школе во время урока всегда царит тишина, и интерес не перескакивает с предмета на предмет, ведь здесь изучают только единое на потребу; внимание не отвлекают другие ученики, так как здесь ученик один перед Богом. Квалификация учителя несомненна, так как здесь учитель — Бог. Здесь учатся лишь одному: повиновению. Без страдания нельзя научиться послушанию, ведь только мучение гарантирует, что покорность не является своеволием; но тот, кто научается послушанию, тот научается всему.

Ведь мы произносим, что нужно научиться слушаться, чтобы научиться управлять, и это также верно, однако, учась послушанию в школе страдания, человек научается еще ещё и тому, что прекраснее этого: дать Богу управлять, отдать Богу царствовать. Но что есть вся вечная истинна если не то, что: Бог царствует; и что имеется послушание, если не давание царствования Богу; и как возможны ассоциация и союз между временным и вечным, если не так, что Бог царствует и человек даёт Богу господствовать!

И где учатся этому, если не в школе страданий, в которой когда адепт отучается от мира, когда умирает в нём своеволие и страдающему сначала тяжело учиться, то как раз таки царствует Бог, а ученик учится до тех пор, покуда он не научится в радостном послушании дать Богу царствовать! Всё главное, что знает о вечном человек, это по сути то, что во всём царствует конкретно Бог; ведь всё прочее, что он об этом знает, касается того, как Бог царствовал или царствует, или же станет царствовать. Но на языке послушания эта вечная истина выражается так: отдать Богу царствовать.

Это одно и то же, разве что в послушании слышится смиренное предложение преданности, доверчивое “да”. Если страх Божий — это правило премудрости, то научиться послушанию — это исполнение премудрости. Обучение повиновению — это образование, которое даётся для вечности, и кто получает это образование, совершенствуется в мудрости. Да если когда-нибудь ты, будучи воспитан страданиями, покоришь себя абсолютному, безусловному послушанию: ты почувствуешь тогда, что в тебе присутствует постоянное, и в присутствии вечного обрящешь отдохновение и покой. Ведь там, где постоянное, там покой; беспокойство же там, где вечного нет.

Беспокойство присутствует в мире, но до этого всего беспокойство присутствует в человеческой душе, когда в ней нет нескончаемого, и человек может “питаться беспокойством”. Но если развлечение кажущимся образом изгоняет беспокойство, а на деле лишь увеличивает его: то страдание кажущимся образом усиливает беспокойство, а на деле прогоняет его. Строгая серьёзность страдания поначалу кажется наказанием, которое увеличивает беспокойство, но если проигрывающий пожелает учиться, он будет как раз учиться ради обретения нескончаемого

iv

Давайте вообразим себе девушку, любящую несчастливой любовью, вообразим и её мучение. Разве не будет она говорить: “Права я или нет, не имеет значения, это не жизненно принципиально для меня, ведь если я неправа, то он легко меня простит; но ежели он неправ, если он виновен, если он таков, что его нельзя обожать, то для меня это смерть, тогда для меня всё потеряно. Ведь у моей любви только один предмет — это он, только он во всём мире, ах, и вот он не может существовать предметом любви; о, будь это внешнее препятствие, я бы просто берегла любовь к нему, и я была бы менее несчастлива; но здесь барьер лежит во внутреннейшем его существа, здесь препятствие состоит в том, что ему значительно недостаёт сердечной глубины, и я — несчастнейшая”.
<

Соблюдающий заповеди.

заповеди господа Исуса Христа

Проповедь. Соблюдающий заповеди.
Почему верующий должен соблюдать заповеди Христовы? Трудно ли их исполнять и почему? Что это дает христианину? Данная статья — попытка ответить на эти и некоторые другие вопросы.


Соблюдающий заповеди.

Одна из главных заповедей данных нам Спасителем — о преломлении хлеба — Лука 22:19 «И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание». И мы беспрекословно исполняем ее в 1 день недели. Но есть и другие заповеди. Помним ли мы о них? Марк 11:25 «И когда стоите на молитве, прощайте», Лука 6:35 «Но вы любите врагов ваших; 37 Не судите, и не будете судимы» и многие другие.
Для чего это нужно? Иоанн 14:15 «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди». Иисус Христос намеревался оставить Своих учеников, и он знал, что они будут сожалеть об этом. Но как апостолы смогут выразить свою любовь к Спасителю? Они могут соблюдать Его заповеди. Не слезами сожаления и печали, а послушанием. Заповеди Господа это указания, которые Он дал нам — своим ученикам и о которых мы знаем из Евангелий и других книг Нового Завета. Ученики Господа и все уверовавшие во Христа, соблюдают Его заповеди. И если они действительно любят Его, то им надлежит ходить в послушании. Это определяет ученичество и в наше время.
Любовь влечет нас к Господу, но проявляет себя через послушание Его заповедям. Павел писал: (Филиппийцам 1:23) «Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; 24 а оставаться во плоти нужнее для вас». Он помнил заповедь Христа (Марк 16:15) «И сказал им: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари» и исполнял ее, хотя душой стремился быть с Христом. Иоанн 14:21 «Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам»
Самое твердое доказательство любви к Господу — это неуклонное соблюдение Его заповедей. Бессмысленно говорить о любви к Господу, коль мы откажемся повиноваться ему. Отец Небесный любит весь мир (Иоанн 3:16), но особенная любовь Его к тем, кто всем сердцем любит Его Сына. Иисус также любит их. Он открывается любящим Его особым образом. Исполняя заповеди Спасителя, мы больше приближаемся к Господу и становимся такими, какими Господь сотворил нас изначально. Бытие 1:27 «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». Господь – наш Отец Небесный, а мы его дети (чада). И чада возлюбленные Иоанн 3:16 «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного...», Ефесянам 5:1 «Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные».
В чертах детей, родившихся в одной семье, можно увидеть заметное внешнее сходство. В духовной семье дети показывают миру образ Отца Небесного и стремление жить достойно звания возлюбленных чад Божьих. Иоанн 10:27 «Овцы Мои слушаются голоса Моего, и Я знаю их; и они идут за Мною». Истинные овцы Христовы слышат голос Пастыря. Они слышат его в проповедях Евангелия, и отвечают этому голосу, принимая его всем сердцем. Они слышат голос Господа и повинуются Ему.
Иисус Христос знает своих. Он знает каждого спасенного по имени. Никто не останется без внимания и Его любви. Никто не потеряется по Его недосмотру или небрежности. Овцы Христовы идут за Пастырем добрым, сначала через веру в Спасителя. Потом — следуя за Господом в повиновении. Они следуют за Ним, ибо знают голос Его и узнают его среди множества других голосов. Марк 13:22 «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных”. Но овцы не знают их. Их сохранность состоит не в знании их всех, но в знании того, что они не являются тем единственным голосом, который есть для них жизнь — голосом Иисуса. Все остальные голоса принадлежат чужим.
Соблюдение, исполнение заповедей должно быть образом жизни каждого христианина. Всех заповедей, а не только тех, которые нам нравятся или не противоречат нашим убеждениям. Это трудно, но этого хочет от нас Господь и к этому нужно стремиться.
Лука 6:46 „Что вы зовете Меня: Господи! Господи! – и не делаете того, что Я говорю?“ Слово „Господь“ значит — »владыка"; оно означает, что Господь владеет всей властью над нашими жизнями. Мы принадлежим нашему Господу и должны исполнять Его волю. Звать Его Господом, а потом ослушаться Его — полный абсурд. Голословно заявлять о признании господства Его — недостаточно. Истинная вера и любовь к Господу подразумевают послушание. Говорить, что любим Его и верим Ему недостаточно — нужно делать то, что Он говорит.
Матфей 7:22 «Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? 23 И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие».
1 Иоанна 5:3 «Ибо это есть любовь к Богу, чтобы мы соблюдали заповеди Его; и заповеди Его нетяжки.» Наша вера — в повиновении заповедям Христовым. Реально спасенным христианам присуще желание выполнять волю Господа. Наша любовь к Спасителю выражается в соблюдении Его заповедей. Господь Иисус Христос сказал ученикам: «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди».
Когда Иоанн в Евангелии пишет, что заповеди Его не тяжки, он говорит не то, что они легки в исполнении, а то, что рожденные свыше исполняют их с легкостью, по своей воле. Желание Господа и наши стремления не должны противоречить друг другу и тогда не придется делать трудный выбор.
Большая опасность, однако, состоит в другом. Мы живем в мире, который имеет свои порядки, и они очень затрудняют повиновение Богу. Если мы заняты мыслями, лишь о Нем и исполнением только Его воли, мир начинает проявлять враждебность к нам. Он может увлечь душу человека комфортом и удовольствиями доступными повсюду, склоняя его жить по-плотски. Мир, в котором мы живем, и заповеди Христа находятся в противостоянии друг с другом. Но заповеди Божьи не в тягость тем, кто рожден свыше. 1 Иоанна 5:4 «Ибо всякий, рожденный от Бога, побеждает мир; и сия есть победа, победившая мир, вера наша».

Православное видео о библии и заповедях Господа Иисуса Христа — новый завет:
10 заповедей Господа Иисуса Христа


Заповеди по отношению человека к Богу. Закон Божий