Иезуитская мораль

 

Иезуитская мораль

 
Ольга  ЧетвериковаРусская народная линия
Избрание папы Римского Франциска I

Глава из книги «Культура и религия Запада. Религиозные традиции Европы: от истоков до наших дней» …


Главные успехи ордена иезуитов в их борьбе против протестантизма были соединены с их деятельностью в качестве духовников-исповедников влиятельных представителей светских властей. Без этого немногочисленное и малюсенькое общество никогда бы не смогло осуществлять такого влияния. Руководствуясь протестантским принципом " чья администрация, того и вера ", они поставили перед собой задачу захватить полное доверие высших классов, проникнуть в королевские и княжеские дворы и взять в долг там место советников, проводя и отстаивая с помощью дипломатии и интриг интересы папства. Так иезуиты действовали в германских княжествах, делая упор прежде всего на католическую Баварию, во Франции, где они были духовниками у Генриха iv и Людовика Хiii, в Швейцарии. Иезуит был духовником и британского короля Карла ii. Особым доверием пользовались иезуиты у португальского короля, который ни одну обязанность в государстве и церкви не замещал без предварительного совещания с ними.

Исповедь была сильнейшим средством действия, поэтому завладеть заветным местом духовника было основным в иезуитской стратегии, и другие священники и монахи отсюда вытеснялись. Новшеством иезуитов стало тут введение так называемой щадящей исповеди, которая стала возражением на протестантскую отмену таинства покаяния, вообще освободившую последователей Лютера и Кальвина от необходимости признаваться. Для привлечения и установления контроля за совестью кающегося они проявляли крайнюю снисходительность к грехам, получив славу покладистых духовников. Иезуитский богослов Суарес в связи с сиим поучал: " Если духовник наложил тяжелую эпитемью и, невзирая на просьбы кающегося, не захочет изменить её, последний вправе выйти без отпущения и приискать себе более снисходительного духовника ". Другой хитрый моралист Луго писал: " Эпитемьи трудные, возбуждая досаду в раскаивающихся, заставили бы их возненавидеть исповедь или обратиться к неспособным духовникам, не понимающим духовного врачевания " [1]. Такой подход обеспечивал популярность и притягательность иезуитских исповедников, так что в труде, изданном орденом к своему столетию, они подвели последующий итог: " Кающиеся почти вламываются к нам в двери… Благодаря нашей богобоязненной религиозной находчивости… ныне нечестивые дела гораздо быстрее очищаются и искупаются, чем творятся; едва успеет человек бросить тень себя грехом, как уж мы его омоем и очистим " [2].

***

Конечно, эта снисходительность была бы очень уязвимой для критики, если бы она не имела нравственного и научного извинения. Именно этому служили своеобразные нравственные правила, популярные как мораль иезуитов.

Применив схоластический метод доказательств за и супротив, они создали положение, применяясь к которому всякий порок разрешено было не рассматривать как преступление, то есть признать нравственно-невменяемым. Это была так именуемая " теория оправдания ", в соответствии с которой всякое действие может существовать совершено и не будет противно нравственным законам, если в извинение его можно представить мнение какого-либо авторитетного богослова. Для этого иезуиты занимались систематизацией разных мнений, однако при их сопоставлении, даже самых авторитетных из них, обнаруживались неописуемые разногласия. Чтобы решить эту проблему иезуиты предложили кропотливо разработаннуютеорию правдоподобия или пробабилизма( от лат. probabilis — вероятный, правдоподобный).

Эта концепция сводится к тому, что из двух представляющихся взглядов ни одно не может сообразовываться несомненно достоверным, а является лишь правдоподобным, и при разногласии авторитетов о дозволенности или недозволенности какого-нибудь поступка можно избирать любое их мнение и руководствоваться лишь им. Более того, в одних случаях допустимо основываться на одном из противоречивых понятий, в других же — на любом ином, даже если оно во всем противоречит главному. В зависимости от разных соображений, приспосабливаясь к обстоятельствам, священник может тихо простить самый тяжелый проступок одному прихожанину и отполосовать свирепое церковное наказание на другого, поступившего точно так же. Так, тезисы иезуитов, длительное время не встречавшие возражения у пап, гласили следующее: " Правдоподобно преподавание, разрешающее судье при постановлении приговора руководствоваться мнением наименее правдоподобным " или " Когда обе стороны приводят в свою пользу основания, идиентично правдоподобные, судья может взять деньги от одного из тяжущихся, чтоб произнести приговор в его пользу " [3].

В конечном своем результате пробабилизм упразднял любой внутренний голос совести и веления нравственности, заменяя их суждениями общепризнанных авторитетов, в качестве которых выступали иезуитские богословы. Нравственные взгляды христианства не только перестали быть для них руководящей нормой, но они сами их и создавали, исходя из принятых среди них нравов и обычаев. Иезуиты именовали свою систему нравственного богословияприспособительной теологией, то есть приноровленной к взглядам и нравам людей известного времени и места.

Пробабилизм сделался главенствующим учением и специфической принадлежностью ордена. Первым иезуитом, оберегавшим его, был Васкез, а развили его до худших выводов Санчез, Карамюэль, Эскобар [4], Бузенбаум. Так, выводы Бузенбаума, былого сравнительно умеренным в своих взглядах, звучали следующим образом. Богатых, желавших уклониться от подачи милостыни, он поучал: " Нищим, хотя бы их нагота и больное состояние являли признаки крайней нужды, редко кто мощью заповеди бывает обязан помогать даже от избытка собственного: во-первых, потому что они часто преувеличивают свою крайность, а во-2-х, потому что можно предполагать, что им помогут другие ". Ростовщика, желавшего освободиться от наказания за грех лихоимства, он оправдывал, утверждая, что греха нет, ежели считать проценты выражением сердечной благодарности должника или следствием дружбы, приобретаемой ростовщиком за ласковое предоставление ссуды. Если дворянский сын ждёт смерти отца, который оставит ему имущество, это тоже не считалось грехом: " Позволительно сыну отвлеченным помыслом алкать отцу своему смерти, — конечно не как зла для отца, но как добра для себя из-за ожидаемого значительного наследства " [5].

Другой моралист Альфонс Лигуори, создатель 8 томов " Нравственного богословия ", не являвшийся иезуитом, но в канонизации которого орден усматривал совершенное торжество своего учения о морали( его взгляды, сочинения и размышления признаны ими непогрешимыми), утверждал следующее. Если великосветский человек прельщает девушку из небогатой семьи, он не совершает грех и не обязан на ней повенчаться, если обещание было дано лишь притворно: " Многие отвечают чрезвычайно правдоподобно: нет, ибо большая разница в положении и богатстве есть достаточное базу для сомнения в действительности обещания; и если девушка, несмотря на это, не засомневалась в обещании жениться, она и виновата ". Нарушает ли человек, согрешивший с замужней дамой, заповедь, запрещающую прелюбодеяние? Лигуори отвечает: " Кто наслаждается беззаконной связью с замужней женщиной, но не как с замужней, а просто как с красавицей, абстрагируясь от происшествия замужества, тот грешит не прелюбодеянием, а простым блудом "( а его искупить совершенно легко). А иезуит Милле пишет: " Кто насилием или соблазном испортил девушке, по совести, не обязан возмещать ей ущерб, если крайний остался тайным " [6].

Излюбленным приёмом иезуитов было аналитическое деление цельных понятий или недозволенных поступков на множество мельчайших действий, любое из которых само по себе невинно, чтобы доказать их безгреховность. Так, дуэль всегда запрещалась церковью, и дуэлянты ставили собственных духовников в затруднительное положение. В связи с этим один из иезуитских моралистов отыскал следующее оправдание исповедующемуся: " Человек выходит рано с утра из дому при шпаге. Что же, разве это грех? Он направляет шаги к определенному месту — также не грех! Прохаживается взад и вперёд, гуляет — всё это совершенно безвинно. Вдруг на него нападает противник; естественно, по праву самозащиты он выхватывает шпагу и обороняется; что бы потом ни случилось, неужели осудить его? ".

Там, где теория пробабилизма оказывалась неприменимой, выдвигалась иная: доказывалось, что допустимо совершение всякого безнравственного поступка, ежели таковой не составляет главной цели. Это положение, известное как " мишень оправдывает средства ", стало одним из главных руководящих принципов иезуитов. Для извинения грехов и исключения даже необходимости покаяния иезуиты прибегали к так прозываемою " мысленной оговорке "( reservation mentalis) или " очистительной оговорке ". Например, невозможно желать греховного и нельзя говорить " с каким бы удовольствием я прикончил бы этого человека ", но если к этим словам прибавить желая бы мысленно " если бы Бог это позволил " или " если бы это не было грешно ", то греха в этом нет. В ином случае на вопрос, предложенный убийце, он ли убил такого-то? — совершивший смертоубийство может смело отвечать: нет, подразумевая про себя, что он не посягал на жизнь убитого им человека " до его рождения ". Если муж спросит прелюбодейку, не нарушила ли она брака, она дерзко может сказать: " Не нарушила ", потому что брак продолжает ещё быть. А если муж всё ещё продолжает питать подозрения, она может успокоить его, заявив: " Я не сделала прелюбодеяния ", думая при этом: " Прелюбодеяния, в котором я должна была бы тебе сознаться " [7].

Если человек обещает кое-что в двусмысленных выражениях, то впоследствии он может без греха настаивать, что обещано было то, а не это. Иезуиты не считают обязательной присягу, выраженную в словах: " Клянусь, чем только могу ", поскольку храм запрещает клясться чем бы то ни было. От показаний, данных под присягой, разрешено отречься, если слова присяги произносились механически, без внутреннего убеждения. На основании этого дозволялось дарить ложные клятвы и обещания, если при этом держится в уме ограничение или отречение этой клятвы.

Таким образом, именно в системе морали иезуитов, воспитавших цельные поколения представителей европейской католической( и не только — вспомним просветителей) элиты, разрешено найти истоки той " двойной морали ", которая стала одним из главных принципов западной дипломатии и удобным оружием отстаивания интересов западных верховодящих кругов в мировой политике.
 
Ольга Николаевна Четверикова, кандидат исторических наук

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.